На пороге стоял чемодан. Это не тот чемодан, с которым ездят на отпуск — он был угловатым, жестким и зловещим. Рядом с ним нервно переминалась молодая девушка.
У неё были острые колени и в глазах читалось стремление к расчету.
Борис, мой муж, стоял сзади и теребил пуговицу на своей рубашке, которая уже неделю держалась на одной нитке. Я всё собиралась её пришить, но всё время находились причины отложить.
Теперь, похоже, это уже не нужно.
— Вера, — произнес Борис. Его голос напоминал скрип старого шифоньера. — Вера, познакомься. Это Алиса.
Алиса дернула плечом, поправляя тоненький топик. Она источала сладкий, карамельный запах, который перебивал аромат жареной картошки, царивший в квартире.
— Мы решили… То есть я решил, — Борис наконец-то оторвал пуговицу, которая звонко упала на пол. Я проследила за её движением.
— Ты, Вера, человек понимающий. Мы с тобой прожили… много прожили. Но ты сама видишь, ты устала.
Он глубоко вздохнул, подбирая слова.
— Ты… ну, старая ты уже, Вер. А мне хочется жить. Дышать полной грудью.
Он надувал грудь, как будто демонстрируя, как любит дышать, и тут же закашлялся. Курил с девятого класса, и его легкие свистели, как старая чайник. Алиса отстранилась.
Я молчала, просто вытирая руки о передник.
На ткани было пятно от масла — маленькое жёлтое пятно. Я терла его пальцем, как будто надеялась стереть с ним и Алису, и чемодан, и эту нелепую сцену.
— И где вы собираетесь… дышать? — спросила я тихо.
— Здесь, — быстро произнесла Алиса с высоким, звенящим голосом. — Борис сказал, у вас трешка. Места всем хватит.
Она оглядела прихожую, оценивая обои, которые были старыми, но чистыми.
— Пока мы квартиру не подыщем, — добавила она тоном, будто была хозяйкой.
— Уступи нам спальню, — буркнул Борис, не глядя мне в глаза. — А ты перейди в маленькую. Там диван. Ты же спишь чутко, ворочаешься…
Внутри меня ничего не оборвалось, но стало пусто и гулко. Так, словно из трёхлитровой банки выкачали весь берёзовый сок.
Я посмотрела на вешалку, где висел его плащ — серый, потертый. Я чистила его каждое утро, чтобы он выглядел хорошо. Кто теперь будет это делать?
— Хорошо, — сказала я.
Борис удивлённо поднял голову. Он ждал крика, чего-то эксцессивного. Я просто аккуратно развязала передник.
— Постельное белье в комоде, во втором ящике. Я только вчера постель перестирала. Полотенца чистые в ванной, на змеевике.
Я прошла мимо них в маленькую комнату и закрыла дверь плотно, до щелчка. У нас был хитрый замок: нужно было слегка поднять ручку, иначе язычок не входил. Борис знал это. Алиса — нет.
Всю ночь квартира жила своей обычной жизнью.
Гудел холодильник, старый «Стинол», который мы купили в девяносто восьмом, и он вздрагивал, как будто жаловался на старость. За стенкой соседи смотрели телевизор — слышались тревожные интонации.
Но самые громкие звуки исходили из спальни.
Сначала были голоса. Борис говорил что-то низким, просительным тоном. Алиса отвечала резко, капризно. Затем зак creakнула кровать.
Кровать у нас была хорошая, деревянная, но одна ламель треснула полгода назад. Я подложила туда старые журналы, чтобы матрас не проваливался.
Знал ли об этом Борис? Вряд ли. Он спал справа, у стенки. Теперь на «опасной» стороне была Алиса.
Я лежала на узком диване в маленькой комнате под колким шерстяным пледом, который собиралась отвезти на дачу, но всё откладывала.
В окно светил уличный фонарь, освещая угол шкафа и стопку книг на полу.
Обиды не было. Была какая-то брезгливая ясность, как будто я помыла давно грязное окно и увидела за ним не вишнёвый сад, а переполненные мусорные баки.
Борис думал, что привел молодость в дом. На самом деле он привёл ревизора, который не коснется меня.
Я слышала, как он вставал ночью, долго кашлял на кухне, звенел ложечкой в стакане, искал соду от изжоги.
Утром я встала, когда за окном только начало светать. Небо было серым и грязным.
На кухне стоял запах вчерашнего вечера — чужих духов и затхлости. Окно было закрыто наглухо.
Я распахнула его настежь. В кухню ворвался холодный воздух, пахнущий мокрым асфальтом. Дышать стало легче.
Когда вода вскипела, я достала из ящика папку — свою «черную бухгалтерию», как шутил Борис.
На столе разложила свои квитанции. Первая — за квартиру, вторая — из банка с графиком платежей.
Третий номер — аптечная смета для Бориса, который принимал много медикаментов. Посмотрела на длинный список и поняла, что суммы слишком большие.
Заключительным штрихом добавила список продуктов для его диеты.
Я взглянула на эту композицию, натюрморт из реальной жизни пенсионера Бориса Михайловича.
Сняла плащ, взяла сумку. И тогда вышла из квартиры, оставив всё позади.
На улице было зябко, но свежо. Я пошла не в магазин, а в парк, чтобы посидеть на скамейке. Достала немного семечек для голубей.
И в тот момент поняла, что впервые за тридцать лет не варю утром овсянку. Не напоминаю про лекарства. А что, если не возвращаться?
Представила себе эту свободу, но затем увидела Бориса, беспомощного, в растянутых трусах. Это была не любовь, а привычка.
Провела около двух часов, глядя, как солнце движется по стене дома напротив.
Когда вернулась, дверь в подъезд была открыта. На кухне сидел Борис, один, в трусах. Он смотрел на меня с тоской.
— Она ушла, Вер, — пробормотал он, пока я с него не взглянула. — Сказала, что я нищий.
Я почувствовала, как весь пыл исчез. На столе стояла кружка с следом от помады.
— Мазь в тумбочке, — тихо сказала я. — В нижней полке, за тонометром.
Пока обсуждали, наша жизнь снова становилась привычной. Я наливала овсянку.
Всё возвращалось на круги своя.
Всем Добра и Позитива=)
