Иногда кажется, что страшнее смерти — это исчезновение. Исчезнуть при жизни, чтобы о тебе не помнили, не вспоминали, не узнавали. Один человек, известный миллионам лицом, остался без имени, поскольку был частью фона своей эпохи.
В каждом втором фильме на «Мосфильме». На каждой кассете, что крутилась по телевизору в девяностые. Он не играл героев — он был своим. Соседом, коллегой, водителем. А иногда — самим собой.
Его звали Виктор Ильичёв.
Если вы сейчас пожмёте плечами — не удивлюсь. Но вы точно видели его в «Афоня», «Осеннем марафоне», «Иронии судьбы», «Служебном романе». Лицо знакомое, родное. Он был голосом массовки, лицом народа. Сто восемнадцать ролей подряд, без скандалов и «звёздных» выходок.
А потом — всё.
Американский супермаркет во Флориде. Виктор с бейджиком и кепкой. Он не актёр, а просто упаковщик. Упаковывает еду в пакеты, улыбается. Порой встречает взгляд русского туриста, и тут — мгновение узнавания.
— Вы… Вы же…
— Обознались, — смеялся он.
— Нет, подождите, я покажу детям… это же он! Настоящий актёр!
Ильичёв краснел, желая исчезнуть. В Америке он был никто, а в Советском Союзе — частью истории. Он снимался везде, пока не исчезло и кино.
“Он думал, его не забудут. А забыли первыми”
Удивительно, как быстро кино может предать. В 1991 году, когда СССР распался, телефоны у актёров замолчали. Виктор, который работал по пять-шесть фильмов в год, вдруг оказался никому не нужен. Как будто его выключили из эфира.
Он не бросался в истерику, просто ждал, веря, что это временно. Он ошибался.
В то время его жена, Светлана Осиева, продолжала карьеру. Она была балериной, и Америка предложила ей контракт. Светлана уехала одна, поскольку Виктор не хотел покидать Россию, веря в своё возвращение.
Прошёл год. Он всё ждал, сидя дома и наблюдая, как друзья начинают работать в других сферах. Кто-то спивался, кто-то исчезал.
И тогда он сломался.
В 1992 году Виктор уехал в США, думая, что всё наладится. Вернулся через год, но в России всё стало ещё хуже. Роли раздавались новым лицам, старое поколение не брали даже на озвучку.
Он уехал назад. Навсегда.
“Жена зарабатывала, он — молчал”
Началась тихая драма. Виктор устроился уборщиком в частной школе, пока Светлана преподавала. Они снимали жильё, а их сын Михаил рос в Америке. Он вспоминает: «Папа всегда шутил, даже когда болел. Он вставал на весы и говорил: «О! Худею!»»
У Виктора было странное чувство достоинства — не жаловаться, не просить. Даже если ты подметаешь класс в школе, где никто не знает твоего имени. Когда русские шепчутся: «Это он, точно он…», — он улыбается и говорит: «Вы обознались».
Но Светлана понимала, как ему трудно. Он привык быть кормильцем, а теперь она была главной.
“Он не был ни эмигрантом, ни американцем. Он был потерянным актёром”
Его жизнь в США — это не Голливуд. Он не преподавал актёрское мастерство и не устраивал вечеров. Просто жил, как многие эмигранты, потерявшие профессию, страну и себя.
Его последняя работа — упаковщик в супермаркете. Там его иногда узнавали, и каждая такая встреча была пыткой, напоминанием о том, кем он был.
Однажды женщина, узнав его, привела детей:
— Дети, посмотрите. Это великий советский актёр.
Он смутился и сказал жене:
— Я не знал, куда деться.
Таких моментов было немного. Америка не знала его, а русская эмиграция жила своей жизнью. Ильичёв не был героем эпохи, он был её отражением — тихим, скромным, незаметным.
“Он умирал без камер. И без аплодисментов”
В 2008 году Виктору поставили диагноз — рак. Он не афишировал, не просил помощи и боролся с юмором. Но эта роль оказалась последней.
На похороны пришли его коллеги по супермаркету — американцы, знавшие его как «того русского с кассы». Когда они увидели альбомы с фотографиями, они поняли, кем он был.
— Мы не знали, что он был знаменитым, — признался кто-то.
— Он никогда не говорил. Он просто был с нами.
Он лежит на кладбище во Флориде, где никто не говорит по-русски. Где его фамилию читают с акцентом. Где нет тех, кто видел его на экране.
“Так был ли смысл уезжать?”
Вот главный вопрос. Стоило ли? Может, лучше было остаться, стареть на родине, быть «тем самым актёром, который играл везде». Но что было бы здесь? Нищета, беспомощность, унижения. Он бы, скорее всего, исчез.
А там была семья, была жена, была работа. Он умер не в одиночестве, он боролся и до конца шутил.
Может, эмиграция была не ошибкой, а ценой за тишину и достойную смерть. За любовь, которую он сохранил с женой.
Финал. “118 ролей — и одна настоящая”
Теперь я снова вижу ту сцену: магазин, касса, мужчина с русским лицом, который протягивает пакет покупателю. Где-то в нём живёт тот, кто был на экране. Но больше — нет. Просто человек, который когда-то был частью большого фильма под названием СССР.
Он сыграл сто восемнадцать ролей, а настоящей стала одна — та, которую он не выбирал. Жизнь эмигранта. Без сценария, без режиссёра. Но с достоинством, которого хватило до конца.
Всем Добра и Позитива=)
